Туринская лошадь

В «Туринской лошади» почти ничего не происходит. Вопреки всем первоначальным ожиданиям, я полюбил её сильнее любого другого современного фильма.

«Туринская лошадь» (2011), последний полнометражный фильм Белы Тарра, начинается со знакомой истории. В январе 1889 года в Турине Фридрих Ницше увидел, как извозчик хлещет лошадь, отказавшуюся идти. Он бросился к животному, обнял его за шею, заплакал и рухнул. Последнее десятилетие жизни Ницше провёл почти в полном молчании. Рассказчик заключает: «О лошади мы не знаем ничего». Именно эту неизвестность исследует фильм.

Фильм показывает шесть дней на продуваемой ветром равнине. Крестьянин с иссохшей рукой, его дочь и лошадь повторяют один и тот же скудный распорядок: встают, одеваются, достают воду из колодца, варят две картофелины, едят руками и ложатся спать. Ветер не стихает. Затем мир начинает отступать: лошадь перестаёт есть, колодец пересыхает, лампы не зажигаются. Конец приходит не огнём, а истощением, тихо отнимая одну вещь за другой.

Сначала я ожидал скуки: фильм идёт два с половиной часа и снят в чёрно-белой гамме. Но повторение, которого я боялся, постепенно меня увлекло. Примерно к третьей варёной картофелине я понял, что больше не жду сюжета. Меня удерживало нечто проще и серьёзнее: двое людей совершают маленький ритуал выживания. Это трогало почти невыносимо.

После фильма у меня осталось множество вопросов. Что случилось с колодцем? Приходившие к дому люди отравили его, набросали туда камней или земля просто перестала держать воду? Кто был человек, пришедший за палинкой, и почему он говорил так, будто мир уже закончился? Почему в последний вечер дочь не притронулась к картофелине? Лошадь умерла или отказалась от желания жить? И главное: зачем оставаться на этой равнине? Чем дольше я об этом думал, тем намереннее казалось молчание фильма. Я полюбил именно эту сдержанность, а не возможные объяснения.

Все вопросы сходятся в одном кадре. Отец и дочь грузят телегу, поднимаются на холм и исчезают из кадра, оставив дом. Вскоре они возвращаются без объяснений. Сначала я решил, что их заставили вернуться путники, которых они встретили у колодца. Затем понял: идти некуда, потому что ветер одинаково властвует по обе стороны холма. Эта короткая, обречённая попытка уйти остаётся самым точным образом отчаяния, какой я знаю. Не крик и не обморок, а тихое открытие: любой выход ведёт в ту же комнату.

Я строю системы, которые учатся на повторении и выделяют структуру, многократно сталкиваясь с похожими примерами. «Туринская лошадь» задела меня потому, что переворачивает этот принцип. У Тарра повторение не приносит ни знания, ни мастерства. Оно истачивает жизнь, пока одни и те же ежедневные действия не начинают означать выдержку вместо прогресса. Наблюдая за этим, я понял то, чего не показывали одни рассуждения: достоинство жизни не столько в накопленном, сколько в самом её продолжении, наперекор неутихающему ветру.

Фильм состоит всего из 30 длинных планов. Тарр называл его исследованием «тяжести человеческого существования»: не столько отчаяния, сколько веса. Мне кажется, в нём есть и то и другое. Я возвращаюсь к картине, как к музыке, слишком печальной для частого прослушивания и слишком правдивой, чтобы от неё отказаться. О лошади мы не знаем ничего. И всё же на два с половиной часа Тарр усаживает нас рядом с ней, оставляет все вопросы без ответа и не даёт нам места, куда можно уйти. Вопреки здравому смыслу, этого достаточно.